Вопросы не к священнику

– Где, на ваш взгляд, грань между проблемами духовными и психологическими? Когда можно ограничиться разговором со священником, а когда пора к психологу, психотерапевту разбираться?

– Здесь в целом не очень понятно, что такое духовные проблемы, с которыми надо обращаться к священнику. Потому что чаще всего обращаются либо с психологическими вопросами («Я гневаюсь», «Мне грустно», «Я не понимаю мужа» или «Муж не понимает меня», «Я не понимаю жену»), либо с житейскими: «Что делать, батюшка?» 

И священник пытается либо добрым словом, либо авторитетным мнением что-то посоветовать или дать культовый ответ: «Пьешь бесконечно водку? Не пей. Иди Псалтырь читай». Просто некий пластырь, без объяснения. В Псалтыри нет ничего плохого. Но просто читай? Вычитывай? Как это работает? Получается прагматизм. Ты читаешь Псалтырь не потому, что хочешь помолиться, а чтобы чего-то не было.

Я не говорю, что духовных вопросов нет. Просто часто до них вообще не доходит дело. А если и доходит, то часто дается общий невнятный ответ: просто молись, просто читай, ходи на службу. Я не считаю, что все так делают. Я знаю замечательных священников, но это скорее исключения. Нет какой-то методологии духовной помощи, когда священник может прямо взять сказать: «Давай попробуем с тобой сегодня вот так». Если молиться, то как мне выстроить свою молитву? Как я должен думать во время молитвы? Как я должен стоять, сидеть, лежать? 

Большинство вопросов, с которыми люди приходят к священнику, это не вопросы к священнику.

Если мы посмотрим, о чем пишут священники, думаю, там процентов 40 материала будет на тему семейной жизни. Как будто бы это не священники, а семейные консультанты или психологи. В честь чего? То, что ты семейный человек, тебя не делает семейным консультантом. Иногда вообще какие-то сторонние вещи обсуждаются – священники у нас специалисты по карьере, по вопросам недвижимости, медицине…

– «Батюшка, увольняться мне с работы или нет?»

– Вот! И хорошо, если священнику хватит мудрости отделаться общим ответом: «Ну, смотри в свое сердце». А чаще всего священник пытается включиться, чувствуя ответственность, что он должен сейчас ответить. Почему ты должен? И почему именно с авторитетной позиции?

– Я знаю историю, когда человек был в депрессии, а священник ему говорил: «Тебе нужно усилить пост и молитву – и чтоб она была не формальной, а от сердца, с кровью и потом». Как это на состояние самого человека влияет, когда «надо усилить духовную жизнь»?

– Это прямо болью отзывается. Клиническая депрессия в разных своих формах не равна, например, религиозному понятию уныния, хотя что-то общее есть. Депрессия – это состояние, когда человеку нужна часто уже даже не психотерапевтическая разговорная поддержка, а фармакологическая. То есть у него проблема в том числе на уровне биохимии мозга. Не все к ней сводится, но это очень важный аспект. 

Если говорят усилить пост и прочее, сразу вопрос: а как пост поможет человеку справиться с депрессией? Он создаст ситуацию истощения организма. Организм и так в кризисе, а тут давайте еще больше накинем. Усилить молитву, особенно когда она неформальная, от сердца? Простите, человек, может, не то что молитву, он вообще не чувствует, что держит стакан воды в руках, и живет, как будто ватным одеялом укрытый. Это разрушительный совет.

Все, что священник может здесь дать – сострадание, опыт принятия, мягкости. У человека в этом состоянии очень много агрессии, направленной на себя, зажатости, вины. И нужно помочь этот клубок самоненависти немножко распустить: «Дорогой, давай сядем поговорим, чай попьем». А дальше сказать: «Тебе, кажется, нужна помощь специалиста. Давай ты сейчас перекрестишься, найдешь себе хорошего врача и заодно будешь приходить ко мне, обсуждать, а как жить плюс-минус человеческую жизнь и не дать этой депрессии сожрать все, что в тебе есть».

Священник может помогать параллельно человеку в целом слышать себя, свои ценности, в том числе христианские. Вместе молиться. Не просто «иди молись», а «давай с тобой сейчас медленно прочтем “Отче наш”, просто повторяй за мной». И вот это чувство общности с кем-то для человека в депрессии или в тревоге будет важно, целительно.

– Один священник говорил мне, что христианство – это подвиг и надо себя понуждать, даже если ты не в состоянии. Все равно надо притащить себя на службу в храм, поститься-молиться, а иначе мы Бога не любим и что это за христианство тогда?

– Это так страшно, когда смешиваются деготь и мед… То, что ты пришел на службу, – хорошо. Но это не значит, что ты автоматически любишь Бога. Ты просто пришел в некое место. Пришел в храм. И хорошо, если ты при этом что-то думаешь, чувствуешь. Чувствуешь Бога, чувствуешь общность людей, объединенных верой и любовью к Небесному Отцу.

Про подвиг в целом я согласен, только вопрос, как его совершать. Он основан на самоненависти? На гноблении себя? На требовании? То, что ты будешь сильней поститься, как это тебя сделает лучше? Почему это оказывается самоценно? 

– Ты же не стараешься, как тебя Бог будет любить?

– Это особенно страшно, по такой логике мы должны заслуживать любовь из раза в раз. Но христианство основано на том, что любовь Божию заслужить нельзя, она дар и условие жизни. Это то, что идет до всего. Бог сначала нас любит, из любви нас творит, из любви взывает к нам в нашем сердце. А дальше мы, входя в опыт переживания этой любви внутри себя, вдруг начинаем жить. 

Это вообще настолько антиевангельская история про то, что Божию любовь, любовь Отца надо заслужить… Христос во многом пришел для того, чтобы снять эту проблему. И как эти советы «иди больше постись» помогут тебе стать тем человеком, которым ты хочешь быть и которым Господь хочет, чтобы ты был?

Аскетические упражнения сами по себе, бездумно, не работают. 

– Одна мама, потерявшая дочь, рассказывала мне, как ее пытались утешить, присылая фрагменты из Евангелия, где говорилось про Воскресение, и «поддерживали»: «Ну прими уже, успокойся, все мы там встретимся». Ей это не помогало. Как такую маму мог бы поддержать священник? 

– Священник может дать пространство сострадания, а не готовый ответ: «Ой, матушка, у тебя теперь ангел на небесах». Это ужасно. 

Смерть ребенка никак нельзя подсластить. Нельзя дать ей духовное измерение: «Смотри, это произошло затем-то». Как только мы начинаем давать этому объяснение, мы тем самым узакониваем зло. Смерть, на мой взгляд, неминуемое зло. А мы говорим: «Так должно быть, это правильно». Нет, это неправильно. 

Человеку нужно помочь прожить опыт горевания. Это работа души, она имеет свою динамику – от просто отрицания, горевания до, как говорил замечательный психолог Федор Василюк, памятования, когда это становится частью тебя.

Как-то смотрел интервью Роберта Лихи, американского когнитивного психолога. Я думал, что это будет интервью оптимиста, который лечит пациентов как механизмы. И был удивлен. В самом начале он рассказал такую историю. К нему на конференции подходит коллега и говорит: «Роберт, у меня три года назад умерла супруга. Мы прожили 27 лет вместе. Я не могу справиться с этим. Мне тяжело работать. Скажи, как мне вернуться к жизни?» На что Роберт отвечает: «Я надеюсь, ты не сможешь это преодолеть. Я надеюсь, ты всегда будешь жить с этой болью, которая подсвечивает, насколько тебе были дороги эти 27 лет. Что ты продолжишь жить в этой потере, не закрываясь в ней, но храня ее внутри как драгоценный опыт, который добавляет цену всему, что было до нее». 

И насколько этот оптимистичный психолог оказывается трепетнее, чем многие священники, дающие объяснения про ангелочков или еще хуже: «Ну что ж ты хотела, дети страдают за грехи родителей». Но и священнику тяжело сталкиваться с такой рыдающей матерью. Хочется снять этот вопрос. И часто пастырские стратегии в отношении ситуаций горя и потерь таковы, потому что священник не умеет быть в сострадательной позиции к горю. Это очень сложная работа. Этому отдельно можно обучаться. Не все это могут и не все, наверное, должны.