Новосибирск

В Новосибирске Иван близко узнал архиепископа Павла (Голышева),6 о котором наверняка уже слышал раньше много добрых слов. Позднее он вспоминал: «Покойный владыка Павел (Голышев) – святой жизни аскет был. Какое он на меня благородное и благоприятное впечатление произвел духовной жизнью постнической. Службист какой он был. Именно там я познавал окончательно красоту службы Божией. Как он чин омовения ног всегда совершал, нес крест... Я от него большое впечатление духовное приобрел. Как губка все впитывал. Посты как соблюдал – на капусте сидел. Я думаю, Господи, владыка, да тут ноги протянешь на этой капусте. «Да как, еще б легко пост проходил!""

Ваня давно хотел быть монахом, но в Новосибирске это его давнее желание подверглось серьезному испытанию. «Как меня девки в юности донимали, хамки. Я тогда был кучерявый, вертлявый, а болтливый! Так они, хамки, прямо за мной бегали.

А письма какие писали. В соборе так позорище такое было у владыки. Две как прицепились ко мне. Любви домогались моей. Я их как огня боялся. А они такие ж наглые, это бабье сатанинское. Нагло меня из собора провожают, идут за мной. Даже меня через пономарку в архиерейскую машину садили и увозили и привозили, чтоб этих хамок не видеть. А один раз 46 градусов мороза в Сибири. Как прибегает матушка Антония перепуганная: «Ваня, что только творится!» – «Да что, мороз.» – «Ты пойди, посмотри на архиерейский дом.» Я выхожу – обомлел. Дом же архиерейский побеленный был. Все описали углем черным, стены: «Ваня, мы тебя любим! Ваня, мы без тебя жить не можем!» Боже! Что же делать? Тут 46 градусов мороза, сейчас владыка выйдет из покоев. Принесли мне кипятку. Попробовал кипятком. Да какой там кипяток – он сразу в лед превращается. Кипяток не помогает. Давай скрести лопатой, давай ножиками скрести. Отскребли – мела принесли. Давай забеливать скорей. Владыка прошел, попрятались мы все. Думаю, ну, сейчас будет нам за этого «Ваню.» Владыка, может, увидел, да не сделал вида. Прошел мимо на прием – священников принимать. Мы доскребли. А вечером подходит с улыбкой. Он уже знал все. «Что сегодня произошло?» – «Да вот, Владыко святый, ЧП было сегодня. Вы попам вешаете кресты с украшениями, а Ваш архиерейский дом с украшениями сегодня был». Только объяснялись не «Паша, мы тебя любим,» а «Ваня, мы тебя любим, мы без тебя жить не можем.» Вот такие были у меня «бабьи дела.""

Учеба

Иван не терял связи с владыкой Павлом и после поступления в семинарию. При малейшей возможности он приезжал в Новосибирск, передавал письма владыке и сам получал от него поздравления с великими праздниками. В 1969 году на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы в Новосибирском кафедральном Вознесенском соборе Иван был посвящен архиепископом Павлом в первую степень церковного клира – чтеца.

В семинарии он оказался в особой атмосфере питерской духовной школы. С одной стороны, здесь была возможность для серьезной церковно-научной и богословской работы, а с другой – теплота почти семейных отношений, обусловленная проживанием под одной крышей преподавателей и студентов.

Особое участие в жизни духовной школы принимал правящий митрополит Ленинградский Никодим (Ротов). Вот как вспоминает об этом времени Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, тогда студент, а позже преподаватель и ректор Ленинградских духовных школ: «Владыка Никодим поселился в этом же доме на первом этаже. Довольно скоро он переоборудовал свои покои: приказал разломать перегородки, отделявшие маленькие комнаты друг от друга, и сделать два относительно просторных зала. С этими двумя залами у ленинградских священников, знавших владыку Никодима, связаны особые воспоминания – именно здесь проходили его замечательные встречи с ленинградским духовенством и с профессорско-преподавательской корпорацией школ. Митрополит посещал лекции, заседания Ученого совета, тщательно просматривал все журналы. Резолюции владыки никогда не были формальными, он начал оказывать реальное воздействие на учебный процесс. Но, видимо, самое главное заключалось в том, что митрополит был близок школе, был близок преподавателям, профессорам и особенно студентам.

У дверей митрополичьих покоев до позднего вечера стояла группа людей, которым был назначен прием. Иногда время переваливало за полночь, и владыка продолжал прием на улице, совмещая беседу с небольшой прогулкой вдоль Обводного канала. Думаю, что многие из моих сверстников, кому посчастливилось в то время знать церковный Ленинград, помнят митрополита именно таким – идущим неторопливым шагом вдоль Александро-Невской лавры по набережной Обводного канала и беседующим с семинаристом или студентом академии. Владыка знал лично почти всех студентов, и почти каждый из нас, из тех, кто учился, чувствовал живую связь с ним. Я сам нередко проводил часы в беседах с митрополитом. При всей занятости на это ему хватало времени».7

Благодаря тому особому влиянию, которое умел оказывать на воспитанников митрополит Никодим, многие из них решались полностью посвятить себя на служение Богу и Церкви. В духовных школах часто совершались монашеские постриги.

Иван учился с жадностью. Все было интересно. Среди преподавателей тогдашней академии были выдающиеся люди. Некоторые из них в 30-е годы прошли лагеря и ссылки, а после возобновления в 1946 году Духовной школы они передавали семинаристам не только знания, но и богатейший жизненный опыт. Одним из таких живых исповедников был профессор протоиерей Михаил Сперанский, долгие годы бывший ректором Ленинградских духовных школ. Он стал кандидатом богословия еще в 1913 году, когда и начал свою преподавательскую деятельность. У Ивана, будучи уже маститым старцем, отец Михаил преподавал Новый Завет. Это был один из тех людей, через которых тянулась ниточка преемственности от царской, дореволюционной православной России. С жадностью впитывал Иван этот дух Святой Руси, живший в ее лучших сынах.

Звездой тогдашней академии, ее столпом был выдающийся церковный ученый XX века – литургист, историк, музыковед – профессор Николай Дмитриевич Успенский. Через него также проходит прямая связь с дореволюционной русской богословской школой.

Профессор Успенский был любимым учеником самого известного русского ученого-литургиста – Алексея Афанасьевича Дмитриевского. С 1923 до самой своей смерти в 1929 году Алексей Афанасьевич непосредственно руководил учеными занятиями молодого Успенского. Маститый петроградский профессор, патриарх русской литургики называл его любя: «Мой Вениамин.» Они вместе занимались на квартире Дмитриевского, работали с древними рукописями в Публичной библиотеке. Одновременно Николай Дмитриевич занимался музыкальным самообразованием. После смерти Дмитриевского и упразднения Высших богословских курсов Николай Дмитриевич поступил в Ленинградскую академическую капеллу, а в 1932 году – в Ленинградскую консерваторию. В блокадном Ленинграде он руководил церковным хором. А после войны, уже будучи кандидатом искусствоведения, активно включился в преподавательскую деятельность в возрожденных Духовных школах. В 1957 году Н. Д. Успенскому было присвоено высшее звание доктора церковной истории. По его почину был открыт регентский класс в Духовных школах, руководителем которого он был многие годы.

Николай Дмитриевич был очень требователен к студентам. Не многие смельчаки вызывались писать у него кандидатскую работу. Одно из первых его требований – предельная лаконичность, писать так, чтобы, как говорится, словам было тесно, а мысли просторно. Даже в семинарии, давая тему сочинения, Николай Дмитриевич предупреждал, что он не будет читать, если написано будет более 2–3 страниц. О его строгости на экзаменах до сих пор ходят легенды. В одном из классов студенты даже упросили ректора прийти на экзамен по литургике, дабы он их «защищал» от плохих отметок.

Трудились в те годы в академии и протоиерей Ливерий Воронов – выдающийся профессор догматического богословия, и много других прекрасных и любимых студентами преподавателей, многие из которых и поныне здравствуют, передавая свои знания и опыт в стенах Питерских духовных школ уже новым поколениям будущих священнослужителей.

О годах учебы отец Зосима вспоминал: «Когда Господь сподобил поступить в семинарию, трудности были – КГБ не пускало меня, прописки не давало поступить в семинарию. Но все преодолел, учился я в Санкт-Петербурге при покойном митрополите Никодиме. Это был великий человек. Авва был великий, как я его называл и называю до сего дня. Святой жизни. Конечно, его при жизни многие не понимали. За политику церковного экуменизма его осуждали. И сейчас некоторые «святоши» осуждают, разные лжемонахи, лжестарцы и прочие. «Им ли судить о временах исторических?» – как говорится в слове Божием. Ну что ж, они уже взяли на себя суд, это уже им грех будет. С любовью, с теплотой вспоминаю покойного митрополита Никодима. Он чего-то сразу обратил на меня внимание во время приемных экзаменов. Самые трудные псалмы дал читать, проверяя, как я читаю. Я четко ему отчитал. «Да, не одной ошибки, – сказал владыка, – значит, будешь в архиерейской церкви моей читать Крестовой». – «Благословите, владыка.» И пошел я, начиная от архиерейской церкви и до кафедрального собора, все степени, и академический храм, – все прошел. Любил петь очень в академическом хоре. Исполлатчиком меня поставили. Но у меня со слухом слабо дело, я не особенно музыкальный человек. Бывает, как запою, то все уже. Бедный архиерей дергается со свечкой стоит – не так запели «Исполла.» Но уж как если поладится все, такое громогласное. Мы втроем всегда пели. Владыка Платон, нынешний Американский, тогда был Володей Удовенко, владыка Ириней Днепропетровский, приезжал сюда

ко мне, первым тенором всегда пел. Платон – басом пел, а я – вторым пел тенором «Исполла эти деспота» при святительских служениях. У владыки Иринея, тогда он еще был Ванечка Середний, еще мирянин, Ванюшей был, сейчас архиепископ Днепропетровский был сильнейший тенор первый. Он как запоет, как соловей, – не обычный был тенор. Тоже чистой девственной жизни, монастырского воспитания, в Корицах в монастыре он воспитался, в женском монастыре...»

В академии и в семинарии любимое было место у меня – это библиотека и читальный зал. Буквально все каталоги я перевернул по нескольку раз. Отыскивал редчайшие книги, редчайшие рукописи. Что давали домой, я столько набирал книг, что не мог их донести. А книги старинные, тяжелые все. Колясочку возьму, на колясочку сложу – и поехал. Меня называли: «Книжник поехал». Я их читать, конечно, не мог. Я хоть полистаю их, посмотрю оглавление, посмотрю картинки, посмотрю титульный лист, и то уже у меня оставались знания на всю жизнь. Я так благодарен библиотеке, что не давали на руки, редчайшие какие издания, в читалку их передавали. В читальном зале вечерами я засиживался, пролистывая, читая, выписывая. Постоянно в книгах. Самое мое любимое было занятие – это библиотека и читальный зал.

Когда писал уже кандидатское сочинение, в Публичке мне разрешение особое дали работать в архивах. Какие архивы там! Какие хранилища книг! Какие редчайшие фолианты там! Невозможно передать. Целыми днями я сидел в Публичке, читал, выписывал, питался знаниями, особенно знаниями по истории Русской Церкви. Хронологию очень строго любил соблюдать. Почему когда литию служил, когда в силах был, строго в хронологическом порядке всех угодников перечислял... Общецерковных великих святых, затем святых Русской нашей Церкви. И так по областям в хронологическом порядке мы и перечисляем историю нашего Отечества, нашей веры православной. Вот таковы знания должны быть... И постоянно все вам говорю, пополняю свои знания. Читаю, читаю. Пока глаза мои смотрели, я постоянно все читал. Газету возьму – читаю, журнал читаю, книгу читаю, все читаю. И этого я еще не слышал, и этого я еще не знаю. Боже мой, прожил жизнь, а этого еще даже и не подозревал. Вот такое стремление здоровое к знаниям постоянно в каждом должно быть. Тогда ты будешь грамотным, тогда ты будешь действительно со знаниями духовными и историческими. Без знания истории нет корней ее. И нет духовности тогда. Историю мы обязаны все знать».

Болобченко Владимир Григорьевич (г. Авдеевка) вспоминает: «Каждый год на каникулы Ваня приезжал домой и часто приходил к отцу Димитрию Пескову. Мама его пекла просфоры, когда он учился в семинарии. Батюшка (о. Димитрий) служил у престола, а он стоял рядом в алтаре, не высовывался, так как следили за всеми и спрашивали: «Кто этот молодой человек?»

Я приходил к нему домой, он жарил мне картошку. Однажды пошел меня провожать, висит афиша для фильма «Женщина двух мужей.» Запомнились его слова: «Скажите, Владимир Григорьевич, чему этот фильм может научить?»

Он часто просил меня реставрировать что-нибудь: лампаду, кадило. Я ему помогал. Любил он старинные вещи. Он говорил: «Что тебе за труд?» – «Ничего. Книгу». Подарил «Очерк мистического богословия» Лосского – прислал бандеролью из Питера. Это была публикация в сборнике «Богословские труды». А вообще такой литературы в те годы днем с огнем не найдешь. Так что это была большая ценность.

Отец Димитрий всегда старался помочь Ивану деньгами. Тетя из Тульчина тоже старалась ему помочь чем могла – передавала ему посылки с повидлом и салом. Когда Иван будучи студентом приезжал к своим родственникам, зашел как-то разговор о его быте.

– В келье у меня ничего нет.

– Ну как ничего, кровать есть?

– Да кровать и полки, полки, полки...

– А какие полки?

– С книгами.

– И все?

– Все. А что еще надо?

Учился и в семинарии, и в академии Иван очень хорошо, по первому разряду. За хорошую учебу он получал повышенную стипендию. В духовных школах стипендия небольшая, ведь студенты и так обеспечены бесплатным проживанием и питанием. Поэтому получаемых денег едва хватало на необходимые расходы, но Ваня всегда старался сэкономить, чтобы осталось еще послать маме.

Среди выдающихся духовников, от которых черпал духовные сокровища юный Иван Сокур, был известный уже в 1970-е годы старец архимандрит Иоанн (Крестьянкин). В одной из своих проповедей батюшка очень тепло вспоминал о нем:

«Отец Иоанн (Крестьянкин), девяностолетний старец, очень мною почитаемый, я очень его люблю, этого старца, мой самый любимый старец нашего времени. От юности я руководствовался им, еще когда учился в семинарии. В академии юношей я часто приезжал в Печоры, бывал, встречался, разрешал вопросы недоуменные. И никогда у нас с отцом Иоанном разногласий духовных никаких не было, всегда было духовное согласие и единогласие.""

В последний год своей жизни отец Зосима приоткрывал братии некоторые сокровенные страницы своей жизни. Одним из таких моментов было явление ему, когда он был студентом академии, святого праведного отца Иоанна Кронштадтского.

«В келлии нахожусь, в комнате студенческой один я. Все ребята ушли. Сплю – не сплю. Дремота такая, Господь послал мне. Вдруг вижу: явным образом явился дорогой батюшка отец Иоанн в митре, в ризе красной огненной. Митра – красная, огненная такая. В одной руке крест, а в другой – кропило. Ничего не сказал, осенил крестом только, благословил и скрылся. И вот после этого мне так легко стало, так сладостно стало. Я сладость до сего дня ощущаю. Я понял: дорогой батюшка был, есть, он всех благословляет, он за всех молится, всероссийский наш великий пастырь, дорогой батюшка Иоанн Кронштадтский. И почитаю за особую милость Божию, что именно меня грешного благословил лично крестом на пастырское будущее служение...

И вы молитесь дорогому великому пастырю, светлому дорогому батюшке, чтобы и вас он осенил крестом и вас окропил кропилом святой водой, чтобы и вы были мужественными членами Руси нашей святой, Церкви нашей святой и настоящими православными людьми во славу Божию. Светлый образ великого пастыря и печальника Земли Русской, дорогого батюшки, да сопутствует вам всем.

Я долго ждал, что должен прийти дорогой батюшка своим образом к нам. Не может быть, чтоб я умер, и не пришел образ. И вдруг – на тебе, отец Сергий, простой сельский священник привозит мне копию еще 1908 года прижизненно по золоту писанную – отец Иоанн Кронштадтский в ризе красной, как мне являлся, в митре красной, огненной, как Илия Пророк, стоит с крестом и кропилом. Это уже потустороннее благословение приехало к нам для святой обители и для всех вас. Знайте, что дорогой батюшка, отец Иоанн Кронштадтский, никогда не оставит нас и в дальнейшем». Незадолго до преставления отца Зосимы в обитель привезли этот образ Кронштадтского пастыря...

В конце четвертого курса академии совершилось то, к чему давно тянулась душа Ивана. Он принял монашеский постриг от руки митрополита Никодима, был рукоположен им же в иеродиакона, а в течение месяца и в иеромонаха. Постриг совершил митрополит Никодим на Страстной седмице в 1975 году в Крестовой Успенской церкви при Митрополичьих покоях.

«Посмотрел в календарь, думал, Хусдазадом назовут, – вспоминал батюшка, – а митрополит любил очень редкие имена. Как назовет, то Мелхиседеком, то Исаакием каким. Ну, думаю, точно: влип я. Когда слышу: «Брат наш Савватий постригает власы главы своея», думаю – хорошо, Савватий так Савватий.

Раздели меня перед всенощной пасхальной, и в Пасху уже,– сразу же в эту ночь рукоположили и в сан иеродиакона. Это была моя земная Пасха, неповторимый день моего пострига – радостный, веселый.

Участвовали в постриге три митрополита нынешние, постоянные члены Священного Синода: владыка Ювеналий, митрополит Сергий, митрополит Кирилл, уже покойный митрополит Антоний, нынешний Святейший Патриарх Алексий – он тогда был еще митрополитом. Сейчас епископы уже: архиепископ Григорий, архиепископ Лев, архиепископ Симон, архиепископ Феофан, в Берлине поминается да в Нюрнберге.

Да, тогда пять святителей было... Владыка Мелитон, уже покойный, владыка Михаил (Мудьюгин), покойный уже. В общем, целый собор святителей участвовал в этот день в моем монашеском постриге.

Все думали, что стригут митрополита будущего. Так всем и говорили: «Будущий митрополит». План был такой: отправить меня в Токио, епископом хиротонисать после Троицы, а потом уже сделать митрополитом всея Японии.

А Господь повернул по-иному. А я им смеюсь, – фотографию принесли нашего выпуска в конце. «Вот это архиерей, архиерей, это митрополит, патриарх, епископом помрет». – А все ждут, что скажу я-то. А все знали: скажу как – обязательно исполнится. «А это один среди вас будет схимник!» Так и получилось. Все архиереи, а один схимник получился на фотографии той... Вот так этот схимник – аз грешный дурачок – и перед вами находится.

Всегда я этот день с любовью вспоминаю... Дай Господи, чтоб и у вас как молния всегда в жизни сверкнет, так и ваш день пострига именно самым светлым, самым радостным моментом был. Когда ползешь, смиряешься, как червь ползешь, в белых одеждах и «Объятия Отча» слышится, и принимает Отец Небесный ваши обеты, ваше желание во славу Божию и исполняет. Это самый светлый для монаха день! Дорожите всегда этим днем, где бы вы ни были, в каких бы грехах вы ни погрязли, как луч света в темном царстве, как Островский (драматург) говорил, так и этот день обязательно должен быть для каждого Пасхой».

Вспоминает соученик батюшки по духовной школе протоиерей Петр Шошин: «С отцом Савватием мы одновременно закончили учебу в 1975 году. Только он закончил уже академию, а я семинарию. И вот перед окончанием учебы он мне давал советы:

– Ризу какую, хоть материалы домой привези. С семинарии приедешь, из Ленинграда. У вас там такой парчи-то нет.

Отец Савватий тогда сам еще в сане не был, а мне говорит:

– Я для себя стараюсь уже сейчас готовые облачения приготовить. Нужно самим заботиться. Тем более, батюшка молодой приедет – старую ризу наденет. А для Бога не надо жалеть хорошие облачения.

Я ему отвечаю:

– Да мне-то не надо, а вот для батюшки, конечно, нужно облачение.

Он говорит:

– Парчовое?

– Парчовое.

– Я желтую парчу приготовил.

– А там что-то еще есть?

– Я для себя еще хочу для поста, потемнее.

Я говорю:

– Ну хорошо, ты тогда и эту ткань тоже возьми.

Он эту ткань взял. А потом говорит:

– Да тут, наверное, две ризы выйдет. И тебе будет, и батюшке. Парные будут облачения.

Я думаю, вместе мы служить будем или не будем, но парные все-таки сшили. Батюшке там риза была и мне. Так я начинал свое приходское служение с ризой, которую мне отец Савватий пошил.

А когда семинарию заканчивали, у нас была возможность на Валаам съездить. Плыли мы на корабле из Питера, владыка Никодим с нами. Мы должны были сначала на какой-то еще остров заплыть, а потом на Валаам. Когда мы плыли, отец Савватий все говорил, вот бы был туман, и мы бы сразу на Валаам поплыли, больше было бы там времени. И действительно так и получилось: объявляют, что ввиду тумана плывем сразу на Валаам.

Приехали туда. Там музей вроде. В музей не пошли. А когда мы сошли с корабля, помню, отец Савватий говорит:

– Что по музеям-то ходить? Я пошел сам.

А я говорю:

– А мы за тобой.

Со мной еще были семинаристы. А он дальше идет:

– Я ведь не на прогулку. Я иду по земле святой, в монастырь. Я ж монах.

Я говорю:

– А мы с тобой.

– Тогда послушники, выходит? Обратно-то я в обед не возвращаюсь на корабль. А вы как?

– Мы с Вами.

– Вы сможете без обеда?

Я говорю:

– Сможем. Как придется Вам, так и нам.

Идем мы, идем, и УАЗик выезжает:

– Вы куда? – спрашивают нас.

– Мы туристы, – он говорит, «паломники» тогда не говорили.

– А чего ж туристы здесь ходят?

– Нам хочется посмотреть все.

– Здесь нельзя везде ходить. Скажите куда, мы вас подвезем.

Посадили нас на УАЗик и подвезли на развилочку какую-то.

– Теперь идите прямо, там скит находится.

Идем мы, а по дороге какое-то озеро. Обходить мы

его уже не стали.

– Прямо нам идти. В Царствие Небесное прямо идти.

Лодка там была. Сели в лодку и переплыли. Не помню уж какой скит, но там была колокольня и даже колокол был.

– Даже колокол сохранился! Вы, мои послушники, позвоните в этот колокол.

Я тогда первый полез, да ударился головой, аж присел. Выхожу.

– А что же звону-то не слышно?

– Языка там нет.

– А вам еще надо язык... Ну, сейчас поищу.

Поискал, дал нам железку. Мы пошли и звонили.

А он стоял и слушал.

Я все думал тогда, хоть бы мне не забыть, Сергия и Германа Валаамских почтить как-то в своей жизни. И первая служба на приходе у меня была на праздник Сергия и Германа Валаамских.

А потом кто-то из ребят говорит: «Да тут же столовая есть.» Батюшке предлагали: может, сходим в столовую, покушаем.

– Ну да кушать-то мы, наверное, не будем. Время тратить на еду! Если уж вы хотите только.

Мы говорим:

– Хоть водички испить.

– Вот и хорошо, а водички мы сейчас испием.

А там колонка была какая-то.

– Хоть здесь и не святой источник, а все равно земля святая и вода, значит, святая на месте подвигов преподобных Сергия и Германа.

Попили мы этой водички, сходили в скит.

Вот так мы были на Валааме. Митрополит Никодим тоже тогда был, но он был после инфаркта и ходил очень медленно со своими послушниками.

Постригал батюшку владыка Никодим в Крестовой церкви. Издали мы смотрели. «Брат наш Савватий». И владыка наклонился что-то сказать батюшке. И что-то на ухо шепнул ему. И дальше:»... постригает власы главы своея». А мне этот момент запомнился очень, и так было любопытно, что же сказал владыка тогда ему на ухо.

Батюшку увели после пострига в храм Иоанна Богослова, все разошлись и про батюшку, может быть, и забыли. Но где-то там внутри: «А как он там?» Все ушли, а его оставили одного. А потом регент мужского хора прибегает: «Ребята, без пятнадцати двенадцать. Надо «Се Жених...» пропеть постриженнику».

– А храм же закрыт.

– Ключи найдем, откроем.

Все комнаты обежал регент, будущий архиепископ Ионафан. Он был в конце 1980-х первым наместником возрожденной Киево-Печерской лавры.

Открыли хоры верхние. Зашли мы туда. А интересно, чем там монах у нас занимается? А он там на клиросе где-то молился. Услышал, – дверь скрипнула, выходит в мантии, свечой лампады у местных икон зажигает, встает на амвон в этой мантии. В этот момент регент задает тон. Поем мы «Се Жених грядет в полунощи...» Пропели мы, батюшка повернулся к нам: «Спаси Господи, братья, что не забыли, посетили». А оттуда сверху: «Спасайся о Господе!», а кто-то не знал или пошутил так: «Спасайся как можешь!» Батюшка остался на всю ночь, а мы ушли.

Владыка Никодим нас рукоположил. И в день выпуска, после литургии, дал нам награды. Владыка тогда сказал: «Кто уже покидает епархию, мне уже никогда не придется вас наградить за вашу службу. Поэтому, пользуясь случаем, в выпускной день тех кто получил уже священный сан, я представляю к наградам. Когда приедете на свои приходы, сразу наградами будете отмечены. А следующие награды уже там заслужите». И мы тогда стояли как раз рядом, я это хорошо запомнил. Ему, как выпускнику академии, владыка дал золотой крест, а мне набедренник».

Научным итогом обучения отца Савватия в академии явилась написанная им кандидатская работа на тему: «Валаамский монастырь и его церковноисторическое значение».

Конечно же, не случайно областью его научного интереса оказалась история русского монашества. Именно здесь он стремился найти живые примеры для подражания, образцы для своей дальнейшей жизни. Таким образом, кандидатская работа отца Савватия оказывается не чем-то отвлеченным от реальности, а важным теоретическим фундаментом для его будущей пастырской деятельности.

Валаамский монастырь – ярчайший образец русского монашества, характерно сочетавший в своих стенах, с одной стороны, подвиг молитвы и явивший миру сонм Валаамских старцев-подвижников. А с другой стороны, он прославился образцовым хозяйством, разумным устройством монашеской жизни многочисленной братии.

Именно такое восприятие монашеской жизни воплотил батюшка в созданной им обители в Никольском, которая явилась плодом его многотрудной жизни.

Вот некоторые отрывки из его кандидатской работы. Все, о чем он пишет, в полной мере можно отнести к нему самому и его обители.

«В Валаамском монастыре всегда выражалось искреннее русское гостеприимство, радушие, щедрость и простота. В нем всегда накормят, обеспечат ночлегом и ничего не потребуют, кроме доброй молитвенной памяти».

И это стало правилом жизни отца Савватия. И на приходах, где он служил, и в монастыре трапезная всегда была открыта для паломников и странников. Батюшка никогда никого не отпускал не накормив. Часто сам давал милостыню нуждающимся.

«Валаам – это памятник величайших беспримерных подвигов людей, умерших для мира, но непрестанно молившихся и ходатайствовавших о всем мире. Это памятник беспримерному монашескому трудолюбию, так как на Валааме работа считалась священнодействием и ее действительно выполняли, как совершая Таинство. Трудолюбие монахов Валаамского монастыря и являлось тем отличительным свойством, которое выделяет этот монастырь из всех прочих монастырей, существующих в России».

«За образец устройства монастыря игумен Назарий взял Афонские монастыри. Четырехугольник, состоящий из жилых и хозяйственных построек, и в середине двора – церковь». И именно такое устройство обители в Никольском выбрал отец Зосима.

«Особое внимание отец Назарий обратил на богослужение, на чтение и вообще на весь порядок церковной службы. Будучи сам знатоком церковного устава, любя и зная древнерусские знаменные напевы, он личным руководством, трудом и терпением постепенно ввел в отправление церковных служб строгий порядок, точность, плавное чтение, без ложной чувствительности и тщеславия голосом. Им же введена в монастыре должность канонарха и пение на «два клироса"».

О знаменитом игумене Дамаскине, строителе Валаама и одновременно духовнике и старце для братии, отец Савватий писал: «Особо внимателен был отец Дамаскин к библиотеке монастыря и к собиранию архивных и исторических данных о монастыре. Будучи библиофилом, не жалел средств на приобретение различных рукописей и нужных книг для библиотеки».

Основу нынешней, в несколько тысяч томов, монастырской библиотеки в Никольском составляют книги, собранные отцом Савватием. Сотни редких старинных книг были куплены им еще в студенческие времена.

«Где нужда заставляла исправить погрешности братии, он казался полон гнева, но внутренне бывал спокоен и достигал двух целей: и брата исправит не расстроив, и свой душевный мир сохранит, при выговорах и замечаниях его все любили. Особо исключительную черту характера отца Дамаскина составляла любовь к труду и воспитание в этом духе братии монастыря».

«Среди скорбей и бедствий человек, естественно, требовал успокоения, утешения, углубления в самого себя, в свои вышние потребности, и чем были сильнее скорби, тем глубже и ощутительней была потребность утешения и наставления.

Не учебно-богословской, но простой нравственно-назидательной беседой просвещали благочестивые подвижники приходивший к ним народ. Для людей любого положения в обществе и нравственного состояния они находили совет и утешение».

Здесь отец Савватий говорит о сущности старческого служения, которое он в совершенстве осуществил в своей дальнейшей жизни.

• < Назад
• Вперёд >